Неточные совпадения
— Долой с
квартир! Сейчас! Марш! — и с этими словами начала хватать все, что ни попадалось ей под руку из вещей Катерины Ивановны, и скидывать на пол. Почти и без того убитая, чуть не
в обмороке, задыхавшаяся, бледная, Катерина Ивановна вскочила с постели (на которую
упала было
в изнеможении) и бросилась на Амалию Ивановну. Но борьба была слишком неравна; та отпихнула ее, как перышко.
«
В неделю, скажет, набросать подробную инструкцию поверенному и отправить его
в деревню, Обломовку заложить, прикупить земли, послать план построек,
квартиру сдать, взять паспорт и ехать на полгода за границу, сбыть лишний жир, сбросить тяжесть, освежить душу тем воздухом, о котором мечтал некогда с другом, пожить без халата, без Захара и Тарантьева, надевать самому чулки и снимать с себя сапоги,
спать только ночью, ехать, куда все едут, по железным дорогам, на пароходах, потом…
Квартира Шустовой была во втором этаже. Нехлюдов по указанию дворника
попал на черный ход и по прямой и крутой лестнице вошел прямо
в жаркую, густо пахнувшую едой кухню. Пожилая женщина, с засученными рукавами,
в фартуке и
в очках, стояла у плиты и что-то мешала
в дымящейся кастрюле.
Это был владелец дома, первогильдейский купец Григорий Николаевич Карташев.
Квартира его была рядом с трактиром,
в ней он жил одиноко,
спал на голой лежанке, положив под голову что-нибудь из платья.
В квартире никогда не натирали полов и не мели.
Мастеровые
в будние дни начинали работы
в шесть-семь часов утра и кончали
в десять вечера.
В мастерской портного Воздвиженского работало пятьдесят человек. Женатые жили семьями
в квартирах на дворе; а холостые с мальчиками-учениками ночевали
в мастерских,
спали на верстаках и на полу, без всяких постелей: подушка — полено
в головах или свои штаны, если еще не пропиты.
Но это были только мимолетные отголоски, да и то лишь сначала. А вообще, вечер шел весело, через полчаса уж и вовсе весело. Болтали, играли, пели. Она
спит крепко, уверяет Мосолов, и подает пример. Да и нельзя помешать,
в самом деле: комната,
в которой она улеглась, очень далеко от зала, через три комнаты, коридор, лестницу и потом опять комнату, на совершенно другой половине
квартиры.
Хозяйка начала свою отпустительную речь очень длинным пояснением гнусности мыслей и поступков Марьи Алексевны и сначала требовала, чтобы Павел Константиныч прогнал жену от себя; но он умолял, да и она сама сказала это больше для блезиру, чем для дела; наконец, резолюция вышла такая. что Павел Константиныч остается управляющим,
квартира на улицу отнимается, и переводится он на задний двор с тем, чтобы жена его не смела и показываться
в тех местах первого двора, на которые может
упасть взгляд хозяйки, и обязана выходить на улицу не иначе, как воротами дальними от хозяйкиных окон.
Капитан К., живший вместе с ним на одной
квартире, тоже не
спал; он постучал из своей комнаты
в стену и сказал мне...
По одной стороне коридора находились те три комнаты, которые назначались внаем, для «особенно рекомендованных» жильцов; кроме того, по той же стороне коридора,
в самом конце его, у кухни, находилась четвертая комнатка, потеснее всех прочих,
в которой помещался сам отставной генерал Иволгин, отец семейства, и
спал на широком диване, а ходить и выходить из
квартиры обязан был чрез кухню и по черной лестнице.
Вечером поздно Серафима получила записку мужа, что он по неотложному делу должен уехать из Заполья дня на два. Это еще было
в первый раз, что Галактион не зашел проститься даже с детьми. Женское сердце почуяло какую-то неминуемую беду, и первая мысль у Серафимы была о сестре Харитине. Там Галактион, и негде ему больше быть… Дети
спали. Серафима накинула шубку и пешком отправилась к полуяновской
квартире. Там еще был свет, и Серафима видела
в окно, что сестра сидит у лампы с Агнией. Незачем было и заходить.
Воротясь на
квартиру, Патап Максимыч нашел Дюкова на боковой. Измаявшись
в дороге, молчаливый купец
спал непробудным сном и такие храпы запускал по горнице, что соседи хотели уж посылать
в полицию… Не скоро дотолкался его Патап Максимыч. Когда наконец Дюков проснулся, Чапурин объявил ему, что песок оказался добротным.
— Да… Вот красноярский игумен есть, отец Михаил… Он, брат, вместил… Да еще как вместил-то!..
В крепкий дом на казенну
квартиру попал, — с усмешкой молвил московскому уставщику Патап Максимыч.
Я
попал как раз
в тот момент, когда с высоты этой импровизированной трибуны был поставлен на referendumвопрос: идти ли всем скопом к попечителю и привести или привезти его из
квартиры его (на Колокольной)
в университет, чтобы добиться от него категорических ответов на требования студентов.
И тогда же до обеда я
попал в мой студенческий кружок,
в квартиру, где жил Михаэлис с товарищем. Там же нашел я и М.Л. Михайлова за чаем. Они только что читали вслух текст манифеста и потом все начали его разбирать по косточкам. Никого он не удовлетворял. Все находили его фразеологию напыщенной и уродливой — весь его семинарский"штиль"митрополита Филарета. Ждали совсем не того, не только по форме, но и по существу.
Он служил тогда председателем Коммерческого совета
в Москве и
попал как раз на тот вечер у г-жи Нарышкиной, когда
в квартире Сухово-Кобылина была убита француженка, его любовница.
Однажды, когда все
в квартире улеглись и темнота комнаты наполнилась тихим дыханием сна, я долго не
спал и ворочался на своей постели. Я думал о том, куда идти по окончании гимназии. Университет был закрыт, у матери средств не было, чтобы мне готовиться еще год на аттестат зрелости…
Ее это огорчило, даже обидело. На следующий день она приехала к нам на
квартиру, когда отец был на службе, а мать случайно отлучилась из дому, и навезла разных материй и товаров, которыми завалила
в гостиной всю мебель. Между прочим, она подозвала сестру и поднесла ей огромную куклу, прекрасно одетую, с большими голубыми глазами, закрывавшимися, когда ее клали
спать…
Она стремительно выбежала из
квартиры, накидывая на бегу платок и шубку, и пустилась по лестнице. Мы остались одни. Я сбросил шубу, шагнул и затворил за собою дверь. Она стояла предо мной как тогда,
в то свидание, с светлым лицом, с светлым взглядом, и, как тогда, протягивала мне обе руки. Меня точно подкосило, и я буквально
упал к ее ногам.
Проснулся я наутро поздно, а
спал необыкновенно крепко и без снов, о чем припоминаю с удивлением, так что, проснувшись, почувствовал себя опять необыкновенно бодрым нравственно, точно и не было всего вчерашнего дня. К маме я положил не заезжать, а прямо отправиться
в кладбищенскую церковь, с тем чтобы потом, после церемонии, возвратясь
в мамину
квартиру, не отходить уже от нее во весь день. Я твердо был уверен, что во всяком случае встречу его сегодня у мамы, рано ли, поздно ли — но непременно.
Лечь
спать я положил было раньше, предвидя завтра большую ходьбу. Кроме найма
квартиры и переезда, я принял некоторые решения, которые так или этак положил выполнить. Но вечеру не удалось кончиться без курьезов, и Версилов сумел-таки чрезвычайно удивить меня.
В светелку мою он решительно никогда не заходил, и вдруг, я еще часу не был у себя, как услышал его шаги на лесенке: он звал меня, чтоб я ему посветил. Я вынес свечку и, протянув вниз руку, которую он схватил, помог ему дотащиться наверх.
В последнюю ночь, проведенную Розановым
в своей московской
квартире, Ольга Александровна два раза приходила
в комнату искать зажигательных спичек. Он видел это и продолжал читать. Перед утром она пришла взять свой платок, который будто забыла на том диване, где
спал Розанов, но он не видал и не слыхал.
Он и не ошибся. Князь Владимир, выбежав, как сумасшедший, из
квартиры своего поверенного, сел
в пролетку и приказал ехать
в Европейскую гостиницу. Дорогой на него
напало раздумье. От природы малодушный, он жил настоящей минутой, мало заботился о будущем; он начал сожалеть, что отказался от предложенных ему Николаем Леопольдовичем пяти тысяч, которые он считал нужными для него до зарезу.
Платов ничего государю не ответил, только свой грабоватый нос
в лохматую бурку спустил, а пришел
в свою
квартиру, велел денщику подать из погребца фляжку кавказской водки-кислярки [Кизлярка — виноградная водка из города Кизляра. (Прим. автора.)], дерябнул хороший стакан, на дорожний складень Богу помолился, буркой укрылся и захрапел так, что во всем доме англичанам никому
спать нельзя было.
Адмиральша, Сусанна и майор перешли
в квартиру Миропы Дмитриевны и разместились там, как всегда это бывает
в минуты катастроф, кто куда
попал: адмиральша очутилась сидящей рядом с майором на диване и только что не склонившею голову на его плечо, а Сусанне, севшей вдали от них и бывшей, разумеется, бог знает до чего расстроенною, вдруг почему-то кинулись
в глаза чистота, порядок и даже щеголеватость убранства маленьких комнат Миропы Дмитриевны:
в зальце, например, круглый стол, на котором она обыкновенно угощала карабинерных офицеров чаем, был покрыт чистой коломянковой салфеткой; а про гостиную и говорить нечего: не говоря о разных красивых безделушках, о швейном столике с всевозможными принадлежностями, там виднелось литографическое и разрисованное красками изображение Маврокордато [Маврокордато Александр (1791—1865) — греческий патриот, организатор восстания
в Миссолонги (1821).], греческого полководца, скачущего на коне и с рубящей наотмашь саблей.
Ченцов между тем, сходя с лестницы, точно нарочно
попал на глаза Миропы Дмитриевны, всходившей
в это время на лестницу. Она исполнилась восторгом, увидав выходящего из
квартиры Рыжовых мужчину.
— Всегда к вашим услугам, — отвечал ей Павел и поспешил уйти.
В голове у него все еще шумело и трещало;
в глазах мелькали зеленые пятна; ноги едва двигались. Придя к себе на
квартиру, которая была по-прежнему
в доме Александры Григорьевны, он лег и так пролежал до самого утра, с открытыми глазами, не
спав и
в то же время как бы ничего не понимая, ничего не соображая и даже ничего не чувствуя.
В Столешниковом переулке, расплатившись с извозчиком, я тихо своим ключом отпер дверь
квартиры, где все еще
спали, и прямо —
в ванную; напустил полную холодной воды, мылся, купался.
И пригласил меня к себе чай пить. Вся квартира-мезонин состояла из двух наших комнат, выходивших окнами на улицу, и боковой комнаты возле кухни, —
в этой комнате и жили хозяева. На столе кипел самовар, стояла откупоренная бутылка дешевого коньяку, кусок голландского сыра, открытая жестянка с кильками, — я тут
в первый раз увидел эту склизкую, едкую рыбку. Сейчас же хозяин
палил мне и себе по большой рюмке коньяку. Мы выпили. Коньяк пахнул сургучом. И закусили килькой. Хозяин сейчас же опять налил рюмки.
Восстановив
в своей памяти всю обстановку
квартиры Усовой, общество, которое она там встретила, особенно дамское, вспомнив некоторые брошенные вскользь фразы и слова ее новой подруги Софьи Антоновны, она поняла, что
попала, действительно,
в такое место, где не следует быть порядочной, уважающей себя девушке, и внутренне была глубоко благодарна дяде за то, что он увез ее оттуда.
Сердито и грубо позвонил Калинович
в дверях своей
квартиры. Настенька еще не
спала и сама отворила ему дверь.
Мне ужасно хотелось зайти по дороге к Маслобоеву, но я раздумал: он, верно, еще
спал со вчерашнего, да к тому же Елена могла проснуться и, пожалуй, без меня испугалась бы, увидя себя
в моей
квартире.
Я и не заметил, как дошел домой, хотя дождь мочил меня всю дорогу. Было уже часа три утра. Не успел я стукнуть
в дверь моей
квартиры, как послышался стон, и дверь торопливо начала отпираться, как будто Нелли и не ложилась
спать, а все время сторожила меня у самого порога. Свечка горела. Я взглянул
в лицо Нелли и испугался: оно все изменилось; глаза горели, как
в горячке, и смотрели как-то дико, точно она не узнавала меня. С ней был сильный жар.
Полояров недоверчиво и осторожно покосился на Нюточку, желая убедиться,
в какой мере истинно сказанное ею. Взглянул и успокоился. Даже лицо его прояснилось. Словно
упала с плеч гиря, которая тяготила его с минуты первого появления Нюточки
в этой
квартире.
В доме все было необъяснимо странно и смешно: ход из кухни
в столовую лежал через единственный
в квартире маленький, узкий клозет; через него вносили
в столовую самовары и кушанье, он был предметом веселых шуток и — часто — источником смешных недоразумений. На моей обязанности лежало наливать воду
в бак клозета, а
спал я
в кухне, против его двери и у дверей на парадное крыльцо: голове было жарко от кухонной печи,
в ноги дуло с крыльца; ложась
спать, я собирал все половики и складывал их на ноги себе.
— Хе, хе, хе… Все равно… Это действительно все равно, какой мужчина живет
в одной
квартире с моей супругой… Это действительно все равно… Только, по-человечески, вас жаль…
Попали вы
в логовище пантеры… Я-то не боюсь, я укротитель.
—
В большинстве же эти извозчики-дилетанты собираются у театральных подъездов, чтобы развозить актрис, причем главное старанье прилагают к тому, чтобы разлучать мужей с женами, увозя каждого
в противоположные стороны… Говорят, что несколько увезенных жен, с их согласия,
попадали в «штаб-квартиру», как они называют
квартиру Хватова…
Через пять минут полицейский вывел из этой
квартиры Висленева и увез его с собою
в участок, а Меридианов, совсем как был одетый,
спал мертвым сном, ворча изредка: «нет, я пива больше не могу, — убей меня бог, не могу!»
Лукашка пошел на кордон, а дядя Ерошка
в то же время свистнул собак и, перелезши через плетень, задами обошел до
квартиры Оленина (идя на охоту, он не любил встречаться с бабами). Оленин еще
спал, и даже Ванюша, проснувшись, но еще не вставая, поглядывал вокруг себя и соображал, пора или не пора, когда дядя Ерошка с ружьем за плечами и во всем охотничьем уборе отворил дверь.
Следствие затянулось… Урбенин и Кузьма были заключены
в арестантский дом, имевшийся
в деревеньке,
в которой находилась моя
квартира. Бедный Петр Егорыч сильно
пал духом; он осунулся, поседел и впал
в религиозное настроение; раза два он присылал ко мне с просьбой прислать ему устав о наказаниях; очевидно, его интересовал размер предстоящего наказания.
Он знает, что
в то время, когда его мысли носятся вместе с охлажденною землей вокруг солнца, рядом с докторской
квартирой,
в большом корпусе томятся люди
в болезнях и физической нечистоте; быть может, кто-нибудь не
спит и воюет с насекомыми, кто-нибудь заражается рожей или стонет от туго положенной повязки; быть может, больные играют
в карты с сиделками и пьют водку.
Наутро город встал как громом пораженный, потому что история приняла размеры странные и чудовищные. На Персональной улице к полудню осталось
в живых только три курицы,
в крайнем домике, где снимал
квартиру уездный фининспектор, но и те издохли к часу дня. А к вечеру городок Стекловск гудел и кипел, как улей, и по нем катилось грозное слово «мор». Фамилия Дроздовой
попала в местную газету «Красный боец»
в статье под заголовком: «Неужели куриная чума?», а оттуда пронеслось
в Москву.
Ни
в одной
квартире Москвы, насчитывающей четыре миллиона населения, не
спал ни один человек, кроме неосмысленных детей.
В квартирах ели и пили как
попало,
в квартирах что-то выкрикивали, и поминутно искаженные лица выглядывали
в окна во всех этажах, устремляя взоры
в небо, во всех направлениях изрезанное прожекторами.
Для игры собирались у Прокопия Васильевича, так как во всей обширной
квартире жили только они вдвоем с сестрой — существовал еще большой белый кот, но он всегда
спал на кресле, — а
в комнатах царила необходимая для занятий тишина.
В усталом мозгу Володи бродили неясные, бессвязные мысли. И Петербург, и ураган, и катание
в парке, и крокодил — все как-то перепуталось. Ему хотелось вспомнить маленькую
квартиру на Офицерской: как-то там поживают?.. Здоровы ли все? — но голова его не слушала, глаза точно сквозь дымку смотрели через полог, и Володя через минуту уже
спал крепким сном.
И Володе, как нарочно,
в эти минуты представляется тепло и уют их
квартиры на Офицерской. Счастливцы! Они
спят теперь
в мягких постелях, под теплыми одеялами,
в сухих, натопленных комнатах.
На другой день,
в воскресенье, я пошел на Хитровку под вечер. Отыскал дом Степанова, нашел
квартиру номер шесть, только что отворил туда дверь, как на меня пахнуло каким-то отвратительным, смешанным с копотью и табачным дымом, гнилым воздухом. Вследствие тусклого освещения я сразу ничего не мог paзобрать: шум, спор, ругань, хохот и пение — все это смешалось
в один общий гул и настолько меня поразило, что я не мог понять, каким образом мой приятель суфлер
попал в такую ужасную трущобу.
Я летел домой, не чувствуя ног под собою, и как только вошел
в квартиру, так сейчас же
упал в объятия Глумова. Я рассказал ему все: и
в каком я был ужасном положении, и как на помощь мне вдруг явилось нечто неисповедимое…
Ему удалось войти
в сношение с главной
квартирой шведского генерала, откуда был прислан манифест, обнародованный Швецией, который маркиз распространил
в Петербурге, чтобы навести страх на русский двор.
В этом манифесте стокгольмское правительство, говоря о своих дружеских чувствах к русской нации, объявляло о своем намерении
напасть на незаконное его правительство, чтобы восстановить права законных наследников престола.
— Чем бы по вечерам на биллиард ходить каждый вечер, сходил бы иногда к гимназистам на
квартиры. Они знают, что учителя к ним редко заглядывают, а инспектора и раз
в год не дождешься, так у них там всякое безобразие творится, и картеж, и пьянство. Да вот сходил бы к этой девчонке-то переодетой. Пойди попозже, как
спать станут ложиться; мало ли как тогда можно будет ее уличить да сконфузить.